Об этом сюжете пока не говорят громко. Ни в новостных лентах, ни в ток-шоу. Между тем в Тихом океане на глубине 4,5 километра сейчас тестируют юридическую конструкцию, от которой напрямую зависит прочность бумаги, на которой написана морская граница Израиля. Знакомим с деталями — они того стоят.
Весь 2025 год отношения Вашингтона и Оттавы выглядели как затяжной скандал. Дональд Трамп вводил пошлины, публично рассуждал о Канаде как о «пятьдесят первом штате» и разговаривал с северным соседом языком, который в дипломатии обычно приберегают для противников. Марк Карни, ставший канадским премьером весной 2025-го, шёл на выборы с обещанием, что Канада не прогнётся, и выиграл во многом именно на этом.
И ровно в это же время, без единой пресс-конференции, канадская компания The Metals Company (TMC) прошла через американскую бюрократию весь путь к разрешению, которого до неё не получал никто в мире: право на промышленную добычу полезных ископаемых на дне открытого океана — в водах, которые не принадлежат ни одной стране на планете.
Оговоримся сразу, потому что это важно: самой лицензии на коммерческую добычу пока нет. Заявка признана полностью соответствующей закону, идёт экологическая экспертиза, финальное решение ожидается в 2027 году. Но пройдена именно та точка, после которой процесс становится необратимым — и вопрос переходит из плоскости «можно ли вообще» в плоскость «кто и в каком суде попробует это остановить».
Как это возможно? И почему это должно волновать читателя в Тель-Авиве или Хайфе, а не только биржевых аналитиков? Давайте по порядку.
Как канадская компания стала американской. За одну регистрацию
Начнём с самого простого и самого показательного.
The Metals Company (TMC) — канадская фирма, зарегистрированная в Ванкувере, торгуется на американской бирже Nasdaq. Много лет она пыталась получить разрешение на добычу через ООН, через дочернюю структуру, оформленную на крошечное тихоокеанское государство Науру. Не вышло: ооновский орган по морскому дну не может дописать правила добычи уже больше десяти лет.
В апреле 2025 года администрация Трампа подписала указ №14285 — «Раскрепощение американских морских критических минералов». Указ открывал дорогу к американским лицензиям на добычу в международных водах. Одна проблема: закон, на котором всё держится, распространяется только на американских граждан и американские компании.
Решение заняло, по сути, один визит к юристу. TMC зарегистрировала в США дочернюю фирму — The Metals Company USA LLC. Заявку подаёт уже она. Формально американское юридическое лицо. Перерабатывающий завод компания планирует строить в Техасе. Финансирование обсуждалось по линии Закона об оборонном производстве — то есть по оборонному бюджету.
И всё. Канадские корни, канадский менеджмент, канадская штаб-квартира — никого это не смутило. Пока Трамп говорил о пошлинах против Канады, американское министерство торговли выдавало канадцам разрешение исторического масштаба.
Вывод, который стоит запомнить: в сфере критического сырья национальность капитала не значит почти ничего. Значение имеет юрисдикция регистрации и место переработки. Это правило работает не только в Северной Америке.
Что там вообще добывают
Речь о зоне Кларион-Клиппертон — участке тихоокеанского дна между Гавайями и Мексикой, за пределами экономической зоны любого государства. На глубине около 4,5 километра там миллионы лет лежат полиметаллические конкреции: чёрные «картофелины» размером с кулак, состоящие из никеля, кобальта, меди и марганца. Того самого набора, на котором держатся аккумуляторы, электроника и военная промышленность.
Технология выглядит как фантастика: роботизированные сборщики опускаются на дно, вертикальная труба гонит породу наверх, на поверхности стоит Hidden Gem — переоборудованное сверхглубоководное буровое судно длиной 228 метров. Судно принадлежит швейцарской Allseas, той самой, что укладывала «Северный поток». Конкреции складируют на борту, перегружают на сухогрузы и везут на берег.
Экологи бьют тревогу: тралить дно, которое формировалось миллионы лет, — это гарантированное уничтожение экосистемы, о которой наука толком ничего не знает. Сторонники отвечают, что альтернатива — карьеры в Конго и Индонезии с детским трудом и вырубкой тропических лесов.
Но настоящая драма здесь не экологическая. Она юридическая.
Лазейка, которой сорок пять лет
Дно открытого океана по определению ООН — «общее наследие человечества». Распоряжаться им должен Международный орган по морскому дну (ISA), созданный Конвенцией ООН по морскому праву — UNCLOS. Это главный морской договор планеты, его подписали почти все.
Почти.
США конвенцию не подписывали вообще. Рейган объявил об отказе ещё в июле 1982-го — именно из-за главы о добыче на морском дне. Позже, в 1994 году, Вашингтон подписал отдельное соглашение о переработке этой самой главы и признал конвенцию отражением обычного права, но Сенат так и не ратифицировал ни то ни другое. Формально США не связаны ни правилами ISA, ни её монополией на разрешения.
Зато у США есть собственный закон 1980 года — DSHMRA. Он был принят до того, как заработала ооновская структура, и прямо разрешает американскому агентству NOAA выдавать лицензии на разведку и добычу в международных водах. Подзаконные акты к нему написаны в 1981 и 1989 годах и всё это время спокойно лежали без применения.
Указ Трампа их разбудил. NOAA свела разведочную лицензию и коммерческое разрешение в одну заявку. Дальше — хроника:
- лето 2025-го — TMC USA подаёт заявки на два участка;
- март 2026-го — NOAA признаёт заявку соответствующей требованиям закона;
- 1 мая 2026-го — заявка признана полностью соответствующей;
- конец мая 2026-го — сертифицирован второй участок, «USA B», площадью около 122 тысяч квадратных километров, с оценкой запасов более миллиарда тонн конкреций;
- 2026–2027 — подготовка экологической экспертизы и публичные слушания, финальное решение ориентировочно в 2027-м.
Ещё раз: разрешения на коммерческую выемку пока нет ни у кого в мире. Есть заявка, признанная безупречной по форме, и государственная машина, которая её ведёт.
Экологическая коалиция готовит иск. Логика простая: односторонняя американская лицензия в международных водах ничтожна, обойти ООН нельзя. Логика Вашингтона столь же простая: мы не участники конвенции, действует свобода открытого моря, а речь идёт о национальной безопасности.
Вот здесь начинается израильская часть.
Израиль — в том же клубе, что и США. И мало кто об этом задумывается
Спросите знакомого, подписывал ли Израиль Конвенцию ООН по морскому праву. Почти наверняка ответят, что да, конечно, как все.
Нет. Израиль не является участником UNCLOS и никогда им не был — он даже не подписант.
Факт, который стоит знать точно, потому что его часто путают. 30 апреля 1982 года, когда конвенцию выносили на голосование, за неё проголосовали 130 стран. Против — ровно четыре: Соединённые Штаты, Израиль, Турция и Венесуэла. А 10 декабря того же года в Монтего-Бей, когда конвенцию открыли для подписания, Израиль в числе прочих её не подписал.
То есть Израиль и США оказались в одной лодке буквально с первого дня — и по одной и той же причине: обоих не устраивала глава о добыче на морском дне и создаваемый ею международный орган.
При этом Израиль объявил собственную исключительную экономическую зону, разрабатывает «Левиафан», «Тамар» и «Кариш», экспортирует газ в Египет и Иорданию и заключил соглашения о морских границах с Кипром и — что куда сложнее — с Ливаном.
Как именно это было сделано, стоит разобрать, потому что деталь мало кому известна, а она принципиальна.
Соглашение о морской границе с Ливаном 2022 года — историческое событие: договорились две страны, формально находящиеся в состоянии войны и не имеющие дипломатических отношений. Спор шёл о 860 квадратных километрах воды — участке между ливанской «линией 1» и «линией 23». Здесь важна деталь, которую часто перевирают: месторождение «Кариш» в эти 860 км² не входило. Оно лежит южнее «линии 23», в бесспорной израильской зоне, и Израиль всегда разрабатывал его как своё. Претензии на район «Кариша» Бейрут выдвинул позже и отдельно — через так называемую «линию 29», которую сам же в итоге не стал отстаивать. Предметом сделки была перспективная структура «Кана», отошедшая Ливану, с механизмом компенсации Израилю за часть, заходящую в его воды.
Главная причина, по которой понадобился американский посредник, лежала на поверхности: страны формально воюют, дипотношений нет, Бейрут не признаёт Израиль и отказывается от любого прямого процесса с ним.
Но была и вторая, чисто юридическая. Ливан хотел вести дело через ООН — конвенцию он ратифицировал ещё в 1995 году. Не вышло: ооновский Международный трибунал по морскому праву требует согласия обеих сторон, а Израиль в конвенции не участвует, и её механизмы к нему неприменимы. Дорога в Гамбург была закрыта до того, как кто-то успел о ней всерьёз подумать.
Выход нашли изящный. Прямого договора между Иерусалимом и Бейрутом не существует до сих пор. Существуют два отдельных соглашения с Соединёнными Штатами: одно — Израиль–США, второе — Ливан–США. Посредником выступал американский дипломат Амос Хохштейн. Подписание прошло в Накуре, в помещении ООН, но без ООН в качестве стороны.
Нормы конвенции при этом всё-таки применялись — но не как договор, а как «обычное международное право»: набор правил, которые считаются обязательными для всех, даже для тех, кто ничего не подписывал.
Итого израильская модель поведения на море ровно та же, что американская: действуем по фактическому положению дел и двусторонним договорённостям, гарантом выступает Вашингтон, ооновские институты обходим стороной.
Пока такая позиция выглядела как редкая аномалия двух стран, всё работало прекрасно.
Турецкий сценарий: тот же аргумент, только направленный против нас
А теперь посмотрим, что происходит, когда этот же аргумент берёт в руки кто-то другой.
Турция тоже не участник UNCLOS. И у Анкары есть доктрина «Голубая родина» — Mavi Vatan. Суть её в следующем.
По конвенции ООН острова порождают собственный шельф и собственную экономическую зону. Для Греции это означает, что цепочка греческих островов, разбросанных вдоль турецкого побережья — некоторые из них лежат в нескольких километрах от турецкого берега, — отсекает Турцию от почти всего Восточного Средиземноморья. Турецкий флот выходит из портов и почти сразу упирается в чужие воды.
Анкара считает это абсурдом и заявляет: раз мы конвенцию не подписывали, её правила про острова для нас не действуют. Шельф надо считать от материка. По турецким картам зона Турции уходит далеко на юго-запад, перекрывая акватории, которые Греция и Кипр считают своими.
В 2019 году Турция подписала с ливийским правительством в Триполи меморандум о морских границах — документ, который прочерчивает турецко-ливийскую границу прямо поперёк морского пространства между Критом и Кипром. Афины и Никосия называют его юридически ничтожным. Анкара отвечает почти дословно теми же словами, которыми Вашингтон отвечает ооновскому органу по морскому дну: мы не подписывали, значит, не обязаны.
Практическое следствие для Израиля прямое. Именно через эти воды планировался газопровод EastMed — маршрут израильского газа в Европу через Кипр и Грецию. Справедливости ради: похоронили проект не турки. Решающий удар нанесли США, отозвавшие поддержку в начале 2022 года: труба на такой глубине и такой длины оказалась слишком дорогой на фоне сжиженного газа и электрических интерконнекторов. Но турецко-ливийский меморандум добавил к экономике проекта ещё и юридическую неопределённость — маршрут пересекал акваторию, которую Анкара считает своей, а любой инвестор, глядя на такое, повышает ставку дисконтирования.
И на тех же морских амбициях строилось давление Анкары на Кипр в вопросах бурения.
А теперь соедините две линии.
Каждый раз, когда США выдают лицензию на «общее наследие человечества» по своему внутреннему закону, они публично утверждают тезис: государство, не подписавшее конвенцию, вправе действовать в спорных водах по собственному законодательству, и мнение ООН его не связывает.
Это дословно турецкий аргумент. И — с существенными оговорками — израильский тоже.
Оговорки стоит проговорить, потому что разница между Иерусалимом и Анкарой принципиальная. Израиль, не будучи участником конвенции, ведёт себя так, будто он участник: соблюдает её нормы как обычное международное право, признаёт двухсотмильные зоны соседей, заключает границы по срединной линии, договаривается с Кипром, Египтом и даже с Ливаном. Турция делает ровно обратное — использует своё неучастие как основание отвергать сам метод расчёта и перекраивать чужие акватории односторонними меморандумами.
Иными словами, из одной и той же юридической позиции можно вести себя как аккуратный игрок и как ревизионист. Проблема в том, что аргумент-то один на двоих. И чем громче он звучит из Вашингтона, тем труднее объяснять, почему в исполнении Анкары он вдруг перестаёт работать.
Пока Израиль сильнее Ливана на море и пользуется американской гарантией, этот подход ему выгоден. Но израильская позиция на шельфе держится на трёх опорах: американская гарантия, военно-морское превосходство и договороспособность Египта, Кипра и Греции. Первую опору американский прецедент укрепляет. Третью — подтачивает, потому что говорит всем соседям: многосторонние правила необязательны, важна только сила и упорство юристов.
Тем же аргументом завтра воспользуется Анкара. А послезавтра — любое правительство в Бейруте, которому понадобится объяснить, почему соглашение 2022 года больше не действует.
Металлы, дроны и вторая линия сюжета
Есть и второй слой, менее заметный, но для Израиля не менее важный.
Конкреции нужны не столько для электромобилей, сколько для оборонных цепочек поставок. Кобальт, никель, марганец, редкоземельные элементы — это батареи дронов, барражирующих боеприпасов, систем связи и радиоэлектроники. Порядка 70–80% мировой переработки этих металлов контролирует Китай, и Пекин уже неоднократно демонстрировал, что умеет пользоваться экспортными рычагами как оружием.
Израильская оборонная промышленность — крупный экспортёр готовых систем и крупный импортёр компонентов. Она сидит на тех же цепочках, что и американская. Если западный источник металлов вне китайского контроля появится, выигрывает вся западная оборонка, включая нашу. Если не появится — зависимость сохранится ещё на десятилетие.
Это ровно тот же сюжет, что и в истории с чипами: контроль над одним звеном цепочки важнее, чем владение самим месторождением.
Что смотреть дальше
Три точки, по которым будет ясно, куда всё пошло.
- Иск экологической коалиции. Даже не важно, выиграют ли они по существу. Важно, признает ли американский суд, что вопрос вообще подсуден и что обычное международное право имеет вес против внутреннего закона 1980 года.
- Реакция Китая и ооновского органа. Пекин уже назвал американский путь нарушением. Вопрос в том, ограничится ли дело заявлениями — или ISA начнёт выдавать конкурирующие разрешения на те же участки. Тогда мы получим первый в истории случай двойного суверенитета над куском океанского дна.
- Кто пойдёт следом. Если за TMC потянутся японские, индийские или норвежские операторы через ту же лазейку, режим конвенции перестанет существовать фактически, не будучи отменён юридически.
И всё-таки: без апокалипсиса
На этом месте принято пугать читателя концом международного права. Не будем.
Массовой раздачи «двойных лицензий» почти наверняка не случится — по самой скучной из причин: деньги. Ни один банк не даст кредит на проект стоимостью в миллиарды, если право собственности на добытое можно оспорить в любом порту мира. Ни один страховщик не застрахует судно, которое рискует быть арестованным по требованию третьей стороны. Юридическая неопределённость — это не свобода, это удорожание капитала. Инвесторы такое не любят гораздо сильнее, чем экологи.
Поэтому наиболее вероятный исход — не крах системы, а её медленная перестройка. Появится ещё один слой договорённостей: двусторонние соглашения о взаимном признании лицензий, страховые схемы, арбитражные оговорки. Юристы, арбитры и морские адвокаты получат работу на десятилетие вперёд — и, честно говоря, это далеко не худший способ решать споры между государствами. Обычно за дно океана дрались не в судах.
И ещё одно. Вся эта история — довольно наглядный аргумент в пользу тех, кто много лет говорит о необходимости реформы ООН. Орган по морскому дну не может дописать правила добычи больше десяти лет. Пока он спорит, технологии ушли вперёд, а страны, которых эти правила не устраивают, просто перестали ждать. Институт, неспособный принять решение, рано или поздно обходят стороной — не из злого умысла, а по естественным причинам.
Может быть, оглушительный скандал вокруг тихоокеанского дна как раз и станет тем толчком, который заставит международные институты наконец шевелиться. Для маленькой страны с газом на шельфе и непростыми соседями это была бы очень хорошая новость.
Квин Макс
