Продолжение разговора о чипе размером с булку хлеба
Часть 1 (Коробка за $1500: чип, который умнее всех компьютеров 1994 года) · Часть 2 Коробка сошла со стола · Часть 3 (вы читаете) · Часть 4 экстраординарная Робот, который списывал
В прошлый раз я закончил на очках, роботах и Марсе. Написал, что фантастика заканчивается, и спросил — верите ли вы.
Мне ответили. Не все ответы мне понравились.
Потому что самый частый вопрос был не про очки и не про Марс. Он был проще: «А военные это уже поняли?»
Поняли. И вот тут начинается разговор, от которого становится немного холодно.
Проблема дрона: он либо далеко бьёт, либо думает — но не одновременно
Последние годы всем казалось, что будущее войны — это дроны. Дёшево, массово, страшно. Отчасти так и есть. И тут кто-нибудь обязательно возразит: какой ещё «летит мало»? Украинские дроны бьют по нефтезаводам за полторы тысячи километров, рои уже существуют, всё давно решено.
Возражение справедливое — и в нём же спрятана вся суть. Потому что «дрон» — это два совершенно разных зверя, которых по ошибке зовут одним словом.
Есть дрон дальнего удара. Тот самый, что летит за тысячу километров. Медленный, лёгкий, тихоходный. Он летит по заранее вбитому маршруту в точку с известными координатами. Он не ищет цель — он её знает заранее. Это крылатая ракета для бедных: один маршрут, одна цель, никакой обстановки по пути. Ему не нужен ум, ему нужны карта и бензин. И бьёт он по тому, что стоит на месте: завод, склад, мост, аэродром.
А есть дрон поля боя. Тот самый FPV, что решает исход ближнего боя. Быстрый, манёвренный, работает по цели, которая движется, прячется и не хочет быть найденной. Вот он и страдает от всех трёх врождённых дефектов.
Первый дефект — он летит мало. Двадцать минут, сорок. Батарея — не топливо, у неё нет запаса по плотности энергии. Всё, что навесишь на борт, отнимаешь у радиуса.
Второй — он глупый. Не потому, что инженеры плохие, а потому что умный вычислитель греется и жрёт. На маленьком борту помещается ровно столько интеллекта, сколько влезает в бюджет веса и питания. «Распознать контур и лететь на него» — это не мышление, это рефлекс.
Третий, добивающий — он не выносит тишины. Заглушили канал, и он либо падает, либо тупо летит по последней команде. Средства радиоэлектронной борьбы за три года превратились из экзотики в штатное оснащение любой колонны.
Итог, который важно понять точно. Дальнобойный дрон бьёт по тому, что не двигается и чьи координаты известны заранее. А война выигрывается по тому, что двигается, прячется и стреляет в ответ. И вот для этого нужен дрон, который живёт минуты и слепнет от глушилки.
Значит, его надо привезти. Близко к движущемуся врагу. И желательно — без человека рядом.
А что если коробка поедет сама?
Вернёмся к той коробке за полторы тысячи долларов. Помните, в чём был её фокус? Мощность всей планеты 1994 года на столе, без интернета, без облака, без чужого сервера.
Теперь поставьте её не на стол. Поставьте её на гусеницы.
И сразу посчитайте, что вы выиграли.
Танк — это не броня вокруг пушки. Танк — это броня вокруг четырёх человек. Экипажу нужно расти в полный рост. Нужны люки. Нужен обзор. Нужен воздух, фильтры, кондиционер — в Негеве внутри железной коробки летом под шестьдесят. Нужна возможность выбраться, когда горит. Нужно место, чтобы дотянуться руками до снарядов.
Уберите людей — и рухнет вся геометрия. Корпус становится ниже в два раза. Ниже корпус — меньше площадь, которую надо бронировать. Меньше брони — меньше вес. Меньше вес — слабее нужен двигатель. Слабее двигатель — меньше топлива. Меньше топлива — снова меньше вес.
Снежный ком, который катится в правильную сторону. Шестьдесят пять тонн превращаются в двадцать. Высота — по пояс взрослому человеку. Такую машину не видно за складкой рельефа, за насыпью, за брошенной теплицей.
И да — снимите с неё пушку.
Пушка не сжимается. Калибр, откат, длина ствола — это физика, её не уговорить. Но зачем ей пушка, если её задача другая?
Она везёт дроны.
Взвод, который не устаёт
Вот как это выглядит.
Четыре низкие машины идут ночью по вади. Внутри — не люди. Внутри батарея, вычислитель размером с книгу и контейнеры с барражирующими боеприпасами. Они прошли восемьдесят километров. Они пройдут ещё двести.
Они не устали. Это, если честно, главное.
Потому что вся военная логистика последних ста лет построена вокруг усталости. Солдат спит. Солдат ест. Солдату страшно — и это нормально, страх у него по инструкции не отключается. Экипаж на третьи сутки марша принимает решения хуже, чем на первые. Резервиста надо когда-то отпустить домой, у него работа, дети и ипотека.
А железо не устаёт. Железо не боится. Железо не пишет матери сообщение перед выходом.
И — это надо сказать прямо, потому что об этом весь разговор — железо можно потерять. Двадцать машин по триста тысяч долларов — это шесть миллионов и ноль похорон. Это не цинизм. Это ровно та арифметика, ради которой всё и строится: в стране, где каждая потеря — общенациональная новость с именем и фотографией, машина, которую не жалко, стоит дороже машины, которая красиво стреляет.
Взвод доходит до точки в тридцати километрах за линией. Открываются контейнеры. Вылетают сорок дронов — тех самых, глупых и коротколетящих. Но теперь им не нужно лететь сорок километров. Им нужно лететь три.
Проблема дальности решена не дроном. Она решена тем, кто его привёз.
Пока связь есть — ничего менять не надо
И вот здесь самое неожиданное. Многие думают, что автономность — это про «отключить командование». Наоборот.
Пока связь есть, не меняется вообще ничего. Спутник, антенна, шифрованный канал, GPS, командный центр, где сидит офицер и смотрит на экран. Вся эта инфраструктура строилась десятилетиями и работает прекрасно. Никто её выбрасывать не будет.
Изменилось ровно одно место. Раньше внутри машины сидели трое: командир, наводчик, механик-водитель. Теперь на их месте — коробка. Та самая. С разъёмом питания и радиатором.
Приказ идёт из центра точно так же, как шёл вчера. Только принимает его не человек в наушниках, а вычислитель.
А теперь выключите связь.
Горный рельеф. Радиогоризонт. Глушилка на соседнем хребте. Спутник, до которого не дотянуться из ущелья. В старой схеме на этом месте наступает конец: машина без команды — это железная скамейка. Оператор беспомощен, потому что он в двухстах километрах и он ослеп.
В новой схеме не происходит ничего.
Потому что на борту тридцать два миллиарда параметров плотно упакованного человеческого опыта. Не «модель распознавания образов». Не рефлекс. Система, которая читает обстановку целиком: этот мост выдержит двадцать тонн или обвалится. Это овраг или тень от облака. Это гражданский пикап с семьёй или он тут стоит третий час и не тем занят. Это засада или брошенная позиция.
Раньше такие вопросы задавали человеку — потому что больше их задать было некому. Человек отвечал на них не по инструкции, а по опыту, по чутью, по тому неформулируемому знанию, которое называют военной интуицией.
Оказалось, что это знание записывается. И помещается в коробку.
А потом появится следующая коробка
Всё, что я описал, — это машина, которая ползёт. Двадцать тонн, гусеницы, тридцать километров в час.
Гусеницы — это ограничение веса. Веса — ограничение энергии. Энергии — ограничение вычислителя. Всё в мире упирается в ватты и граммы.
А теперь подождите два года.
Или три. Или год — темп последнего времени такой, что прогнозы стареют за квартал. И появится чип, который делает то же самое при вдвое меньшем потреблении. Потом ещё вдвое. Это не пророчество, это просто то, что происходило каждые полтора года последние сорок лет. Первый шаг уже сделан — и я разбирал его в прошлой части: вычислитель, который питается от батареи и ставится внутрь машины, показали ещё летом. Пока — для складских роботов. Дальше — вопрос только времени.
И в какой-то момент такая коробка перестанет требовать гусениц.
Она поднимется в воздух. Не дроном на двадцать минут — полноценным аппаратом, у которого нет кабины, нет фонаря, нет катапультируемого кресла, нет ограничения в девять g, потому что там некому терять сознание от перегрузки. Самолёт, спроектированный вокруг вычислителя, а не вокруг сидящего человека, — это другая аэродинамика и другие манёвры. Он выдержит то, от чего у пилота лопнут сосуды.
Потом — стая таких аппаратов, которые договариваются между собой без командного центра.
Потом — я не знаю. И вот это «не знаю» на этот раз меня не радует.
Здесь остановлюсь и скажу честно — для тех, кто читает это и уже морщится.
Я знаю, что у каждого моего тезиса есть техническое возражение. Автономная езда по бездорожью не решена. Рой можно выкосить одним импульсом — Lockheed на днях показала микроволновую систему, которая гасит до полусотни дронов за вылет, и это только начало. Данных для обучения такой машины почти нет, а те, что есть, — закрытые. Проверить, что система не ошибётся в ситуации, которой не было в обучении, сегодня невозможно в принципе.
Всё это правда. И всё это — не тема сегодняшней статьи. Я пишу не инженерный расчёт и не техзадание, а картину направления, в котором всё это едет. Каждое из возражений достойно отдельного разговора — и если он вам интересен, я его только приветствую. Пишите, спорьте, оставляйте комментарии. Именно ради этого спора всё и затевалось.
Судный день, и он не от Спилберга
В прошлой статье я написал, что фантастика заканчивается. Я имел в виду хорошее: очки-переводчики, робот на кухне, марсоход, который сам решает, где копать.
Сейчас я пишу то же самое предложение, и оно звучит иначе.
Кстати, «Терминатора» снял Кэмерон, а не Спилберг — мне на это уже указали, и я это заслужил. Но суть не в фамилии режиссёра. Суть в том, что сценарий восемьдесят четвёртого года был про злую машину, которая решила убить человечество.
Настоящая версия скучнее и потому страшнее. Никакая машина ничего не решит. Решат люди — в кабинетах, спокойно, по бюджету. Каждый шаг будет отдельно разумным: незачем гнать экипаж туда, где его убьют. Незачем платить три миллиона за противоракету, если задачу закроют двадцать машин по триста тысяч. Незачем ждать команды из центра, если связь глушат.
Всё правильно. Каждый пункт по отдельности — правильный. И это самое неприятное во всей истории.
Потому что остаётся один вопрос, на который у меня ответа нет.
Когда человек принимает решение открыть огонь — он потом с этим живёт. Иногда всю жизнь. Именно эта тяжесть и есть последний предохранитель: не устав, не протокол, не инструкция, а то, что кому-то придётся это помнить.
Коробка не помнит. Ей не снится. Она не просыпается в четыре утра.
Мы очень старательно строим системы, которые снимают с людей физический риск. И заодно, между делом, снимаем с них кое-что ещё.
В 1994 году у меня был компьютер, который умел только считать.
В 2026-м на столе стоит коробка, которая умеет думать.
А в 2035-м, судя по всему, будет коробка, которая умеет решать.
Вот тут я бы притормозил. Только, кажется, тормоза в комплект не входят.
Фантастика закончилась. Всё ещё не верите?
P.S.
И ещё одно. Всё, что я тут напридумывал, — я придумал, сидя в кресле, из открытых источников. А в нашей стране умеют превращать такие фантазии в железо быстрее, чем автор успевает дописать статью. Так что, возможно, я не предсказываю будущее. Возможно, я просто с опозданием описываю чей-то текущий проект.
